Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

profilebw

Страх как компас

Даже удивительно: Тим С.--мой любимый учитель импрова (and ever—а меня нелегко впечатлить!), но вот снова я выхожу после занятия импровом с мешком неприятных чувств о себе. Это смешно, и, повторюсь, удивительно: все ребята в классе талантливые, заряженные хорошей энергией, обстановка доброжелательная, Тим весь состоит из инсайтов—про жизнь, про импров, про вот эту сцену. Заканчиваются мои 60 секунд в сцене--и мне хочется спрятать лицо в ладонях и не смотреть по сторонам, просить прощения у Эмили, которая была моим партнером. Ребята вокруг смеются и аплодируют: «Конечно,»--говорю я себе, «они так делают для всех, это не считается».

Collapse )

Collapse )
dear blond

Разум и чувства

Мисс Дэшвуд и Мисс Дэшвуд, Элинор и Мэриэнн, сидят в чужой лондонской гостиной, сестры по крови и разбитым сердцам. Мэриэнн больно и она не может, не хочет скрывать свою боль. Все, что меньше полной отдачи своему несчастью—жалкое лицемерие. Больно, больно—я никогда не оправлюсь от этой боли, милая моя Элинор.

Элинор из терпеливых: тех, которые думают о других людях, которым будет больно, если они увидят ее боль. Элинор не показывает вида, как ей больно, когда уже несколько месяцев она улыбается, успокаивает сестру, ведет себя прилично, как настоящая леди.

Нина, в апреле 2019 года, в Южной Калифорнии, просыпается и снова: не хочет, не может вылезать из постели. Последствия: не отвеченные письма, заваленные контракты. От мыслей от последствиях Нина сворачивается в баранку от боли-тошноты в животе. Она не может, не хочет пошевелиться. Британская актриса читает из телефона Sense and Sensibility Джейн Остин—так, вместе с прекрасной Джейн, Нина проводит три часа. На втором часу она все-таки вылезает из постели—делает кофе (главное, продолжать хоть какое-нибудь движение), падает в кресло, рисует в тетрадке в клетку цветными карандашами:

Рыжий дубовый лист (подписано: «Пожалуйста!»), разноцветные круги, напоминающие разрезанный (или ое?) авокадо; рыба с карикатурными губами (подписано: «way too long», “wildly urgent”); свисающий с потолка цветок с лепестками, по цвету и форме напоминающими рыбу на соседней странице; цветок чертополоха (красные, зеленые, желтые круги); девятиконечнаая звездочка с улыбкой («oh this smile»); кричащее «да!!!» полотенце; мудрый, понимающий паук о шести ногах; цепи (красный, оранжевый, зеленый); «she began to see this impertinence too much for her temper”; глаз, похожий на зубы и на чертеж здания с колоннами (снова «Пожалуйста» и  «глаз»); крыло бабочки; а потом просто каракули на десяти страниц подряд—лица, круги и линии.

Нина рисует, слушает Джейн Остен, думает про совет одного актера быть с тем, что есть. Не пытаться чувствовать что-то иное, чем ты чувствуешь сейчас. Дышать в то, что ты чувствуешь, не пытаясь это изменить.

Что Нина чувствует сейчас? Это тревога, жалость к себе, активная нелюбовь к себе; чувство, что захлебываешься, что не справляешься—и не можешь справляться, не можешь заставить себя справляться. В теле: дыхание сверху, узел в желудке, желание перестать чувствовать любой ценой.

Что бы сказала Элинор? Милая, разумная Элинор! Как и ты, Нина сожмет метафорические зубы, улыбнется близким, будет работать всю субботу и воскресенье, чтобы наверстать; будет вести приличные разговоры, чтобы никто и не заметил, не подумал, не расстроился.

Что бы сказала Мэриэнн? Милая Мэриэнн, глупая Мэриэнн. Показываешь свои чувства—и над тобой смеются, считают тебя неприличной, слишком эмоциональной, слишком «чувствительной». Тебя никто не принимает всерьез!

В час дня Нина принимает душ; называет все, что чувствует: вода, тепло, дышу, чисто, приятно пахнет шампунь, все успеем, разум и чувства.
big big

Что я знаю? Чего я не знаю?

Я провожу эксперимент с книгами, которые что-то советуют (не обязательно self-help books, еще например, писательские книги): я тупо делаю то, что эти книги говорят мне делать. Я чувствую неловкость, когда я в этом признаюсь, но it is what it is, что есть то есть. Одна из этих книг—книга Майкла Нилла Creating the Impossible, которая предлагает что-то вроде небольших размышлений-заданий на каждую неделю и каждый день. Вчерашнее задание было замечать, что ты знаешь и чего ты не знаешь.

Для начала нужно было записать три момента в прошлом, когда ты что-то знала. Вот мои моменты:

Collapse )

Я делюсь здесь этими непричесанными записями «для себя» потому, что я удивилась—когда я двигалась по дню, отмечая—«это я знаю», «этого я не знаю»--просто мое замечание моего личного знания создавало совсем другую картину о моей жизни, о моем движении внутри моей жизни.

Я знаю, что кому-то эти записи могут пригодиться. Я не знаю, кому, не знаю, как.
big big

Декабрьский jet lag

Мы в Беларуси, вторую ночь подряд у меня jet lag--сегодня проспала полдня и теперь чего уж ночью спать. Но голова снова болит, особо на пользу себя не пустишь. За вчерашнее неспание отредактировала и опубликовала первое эссе (как сейчас принятно говорить по-русски "лонг-рид":), написанное для моего нового блога, Одна синяя:

https://oneblueone.com/2018/12/20/i-can-or-i-cannot/

Сегодня из-за головной боли получилось только слушать книжку (Wild Nights! by Joyce Carol Oats).
mirumir

Анестезия, часть 1

Жить больно. Все, что тебе нужно знать о жизни: жить больно. Такая уж наша человеческая кондиция.* С первого вздоха до последнего выдоха.

Кто бы ты ни была, читающая эти слова. Я пишу это для тебя. Я люблю тебя.

Кто бы ты ни был, читающий эти слова. Я пишу это для тебя. Я тебя люблю.

Раньше я не умела тебя любить. Я ждала, пока ты станешь другой, пока ты исправишься, поумнеешь, помоешься, возьмешься за ум, поверишь в то, что верю я, начнешь исповедовать мою (анти) религию.

В чем разница сейчас? Я перестала чувствовать себя в центре всего?

Объяснение мира начинается, и это по-человечески понятно, с модели, в которой земля в центре, а вокруг нее вертятся звезды, солнце и луна. Потому что я становлюсь человеком—из прекрасного примата, который умеет пользоваться своими большими пальцами и даже придуманными инструментами и который может пожалеть и поделиться теплом и едой не только со своим ребенком—из этого прекрасного примата я становлюсь человеком, когда я отделяю себя от мира. Когда я отступаю от мира хотя бы на шаг и вижу: это—мир, а это—я. Когда я вижу этот мир моими глазами и уже этим видением мир изменяю.

Я начала про анестезию, продолжила писать о любви к другому, а пришла вот именно это: я это мир, мир это я. Убивать, насиловать, причинять намеренную боль другому настолько же ненормально, насколько ненормально вонзать нож в самому себе в живот. Как долго ты сможешь продолжать это делать?

Вот в чем разница моего восприятия сейчас: в отсутствии дихотомии. Оказывается, можно держать в себе одновременно и «все для всех» и «все для меня»--именно потому что если все для всех, то все и для меня. Сознание как бы проходит полный круг от неотличания себя от природы, до отделения себя от природы—и в этом отделении, со всей силой идиотизма человеческого мозга провозглашении себя «венцом творения—и обратно в неотличание себя от… от всего.

Любить другого ты можешь только так, как ты любишь себя. Если ты любишь в себе только то, что понимаешь, только то, что тебе приятно любить, или то, что ты обсессивно не можешь не любить—то и других любишь так же, таких же: приятных себе, понятных тебе, совпадающих с тобой—или тех, кого ты запрограммирован любить (например, своих детей).

Но разговоры о любви к другому и практика любви к другому—это совсем другое дело. Я сегодня увидела вот такой клип, прочитала про пакистанский народ, который требует смерти другого человека от застилающей глаза любви к своему богу (слава вселенной, хоть про новые трамповские твиты мне не рассказали), и прихожу к тому, что одновременно с любовью к другому можно держать неодобрение, ненависть и презрение к тому, что этот другой делает (и даже отвращение к тому, как этот другой пахнет).
 
*human condition
big big

Всем тяжело и ментальные привычки

Когда мне было лет 16, до меня стало доходить, что ВСЕМ тяжело. Кому-то тяжелее сегодня, кому-то завтра, но человеческое существование это такая травма, что…--почему?!

Я помню, как я ехала в трамвае (я любила ездить в трамвае, хоть это было неудобно—мне там лучше думалось. Я тогда не понимала, что мне в трамвае лучше думается в ритм). Трамвай был полупустой, ехал мимо какого-то Минского парка, была середина дня, я ехала в университет на вторую смену. И я вдруг увидела… вернее,  перестала понимать, почему мы, люди, друг другу вредим. (Я возможно тогда Толстого читала. А может французских экзистенциалистов. Или Достоевского).

То есть, если нам всем ТАК больно, то мы должны были бы носиться друг с другом как со стаканами из хрупкого стекла, чтобы только не разбить случайно. А если неслучайно, то это же не имеет смысла, мы же все такие стаканы.

Collapse )

В книге Тары Брах «Радикальное принятие», она рассказывает историю про тигрицу Мохини, которая жила в одном американском зоопарке, в клетке четыре на четыре метра. Мохини ничего не делала, только ходила кругами по периметру своей клетки. Стараниями работников зоопарка, Мохини сделали вольер «как настоящий», с горками и водопадами. Но было поздно: Мохини вошла в новый вольер, нашла самый темный угол и начала топтать свои четыре на четыре метра.

И мне кажется, что у каждого из нас до конца жизни есть возможность перестать быть Мохини. Свобода, которую ты испытываешь, когда начинаешь внимательно и любя себя жить, того стоит, и в каждом из нас есть возможность такой свободы. И интересен парадокс: когда ты начинаешь относиться бережно и внимательно к себе, ты начинаешь переносить это отношение на окружающих.
big big

ужасный человек

Когда Ви уезжает в командировки, я удивляюсь, как моментально разваливается структура моей жизни. Я забываю есть (или ем какую-то ужасную еду), спать ложусь в 4 ночи, и работаю из постели потом полдня. Я не замечаю этого, пока он не приезжает обратно--когда я перед его приездом убираю посуду отовсюду, складываю книги, вещи, я думаю о том, что я обманчиво и слишком в себе уверена. 
big big

Смертей не намерить

Я очень мало знала этого человека--видела, здоровалась во время резиденций, пару раз обменивались письмами по работе. Поэт, художник, бродяга, так он говорил о себе. Симпатичный, стеснительный бородач. Взял и умер от сердечного приступа на шестидесятом году жизни. Ужасно, до слез жаль. Вот такие он писал стихи. Дэниэль Райнхолд (1955-2015), поэт из Нового Орлеана.

Предпоследнее любовное стихотворение

В то лето были обещания.
Ты прополола спаржу.
Я покрасил сарай.

Что, если я был Леонардом Коэном

Collapse )
big big

о путешествиях

Один из теннисных партнеров Ви недавно вернулся из своего первого заграничного путешествия. Он побывал в Тайване. Сам он, этот парень, молодой ученый (лет ему что ли 27), занимается какими-то клеточными исследованиями. Вырос в Вашингтоне, не D.C., а который штат (я в Вашингтоне не была никогда, но люди оттуда, с которыми я встречалась, всегда очень классные и такие… простые, что ли, без заморочек, но точнее я не объясню. И Ник, по словам Ви, именно такой, без заморочек, честно любит теннис и свою работу).

И вот вернулся этот Ник из первого заграничного путешествия. В Тайвань. Рассказывает:

- А…. э…. Ну, горы….
Collapse )
dr. fuenke

сидение против стояния (против хождения против лежания;)

Хотела вам также рассказать о том, что я в одном журнале (это, кажется, был не сильно давний «Тайм») прочитала, что сидение это очень вредно (очень, очень вредно). Тот доктор, что высказывал свое «очень вредно мнение», рекомендовал оборудовать себе стоячие рабочие места: и вот я печатаю это стоя, компьютер стоит на барной стойке между кухней и не-кухней.

Не то, чтобы я прямо так страстно обычно следую рекомендациям врачей из серьезных журналов, но после последнего многочасового перелета, какого-то особенного скрюченного и мучительного, после которого мои ноги увеличились что ли не в полтора раза, я решила постараться сидеть меньше.

Не знаю, насколько это реально, работать стоя, но попробовать что ли хотя бы чередовать, наверное. А на работе я почти что приучила себя вставать и ходить немного каждый час.