nina_kink (nina_kink) wrote,
nina_kink
nina_kink

Categories:

Джетлагнутые

После кажущегося целой вечностью перелета и переезда из аэропорта мы падаем—«любимая постелька!»--и засыпаем. В пять утра дружно просыпаемся, еще час пытаемся снова уснуть. Я половиной глаза читаю книгу про импров в бизнесе, Ви ворочается рядом. В шесть встаем, варим кофе, решаем, где будем его пить: что легче—разгрести слой бумаг и книг на столике для завтрака в нашем dining закутке, или терпеть упрек неразобранных сумок в living room? Подвигаем бумаги на столике. Едим аргентинские вишни. Ви завтракает малиновым йогуртом, я сухим сыром. Болтаем: я прошу Ви назвать мне свою любимую книгу, свой любимый альбом, свой любимый piece of art--в самом широком смысле. Ви отвечает, на удивление без запинки: книга рассказов Грейс Пейли, Dark Side of the Moon или Abbey Road (в итоге выбирает Abbey Road), и Пина, ее танцевальные постановки.

Эти вопросы я задаю ему не просто так: сама сутки назад не смогла на них ответить. Наткнулась случайно в рассылке одного писателя, и запнулась: что значит любимое? Любимое сегодня? Я могу говорить про сто книг как про любимые, а альбомы—я вообще забыла, когда я слушала музыку альбомами. И уж точно я не могу говорить про искусство—что я вообще знаю?

Но когда Ви называет книгу рассказов Грейс Пейли, мне тоже легче назвать: я выбираю книгу рассказов Джорджа Сондерса «21 декабря». Насчет альбома, вспоминаю старую пластинку группы «Последний шанс», под которую было весело петь, танцевать, слова были классные, все песни разные. Для art называю Бэнкси.

Следующий вопрос в той рассылке был: что общего у этих произведений? Ви уверенно говорит, что для него Пейли, Abbey Road и Пина--про то, как что-то очень личное говорит об общечеловеческом.

Я обобщаю свои выборы—Сондерса, Последний Шанс, Бэнкси—что эти вещи-авторы, как нож, cut to the chase: они напрямую идут говорить о главном, о том, о чем они хотят говорить. Гениальность «Двадцать первого декабря» в том, как каждый рассказ говорит о человеческой близости, как бы ненапрямую, но «сразу понятно». Так же, как и песен на том альбоме «Последнего шанса», и Бэнкси.

А что нас цепляет? Я спрашиваю Ви, что в этих выбранных произведениях цепляет именно его (то есть, moves him). Он, снова уверенно, говорит—удивление: когда ты не знаешь, что будет на следующей странице, в следующей песне.

А мой ответ--меня цепляет именно то, что это цепляет, не отпускает—сам факт цепляния.

В той рассылке следующим этапом вопросов и ответов было--посмотреть, как ты можешь применять это, когда создаешь сама. Я не раз и не в одном месте встречала этот совет: создавать то, что сама бы читала, смотрела, слушала.

Я думаю про Ви, про его необходимость удивления, и хохочу. Предлагаю ему вести Youtube канал, на котором он будет разбирать альбомы (потому что, конечно, для Ви—высший пилотаж и амбиция—это Большой Альбом). Называться канал будет "Удиви Ви". Ночью в самолете, прослушав альбомы Red Hot Chili Peppers & Coldplay Ви рассказывал, что у одних только одна песня нормальная, а у других две с половиной. И он судит именно по этому, это для него имеет самую большую ценность: что они выбрали стопервый вариант, до которого он сам бы не додумался.

А мои ответы? Я хочу, чтобы мои вещи резали до кости, то есть обязательно к главному, и чтобы каким-то образом цепляли. Ви говорит, что для этого нужна идея, "нужно знать идею". Я в ответ каламбурю, что I have no idea, какая у меня в этом рассказе идея. Зато у меня есть знание о том, что там точно есть—образы, структура, главная героиня. Как говорила Фленнери О’Коннор, я пишу, чтобы узнать о чем я пишу. И пока я рассказываю об этом Ви, ко мне приходит первое предложение рассказа, над которым я думаю уже много месяцев--предложение, которое меня цепляет…

Мы идем на прогулку: кажется, мы никогда не видели эти улицы в семь утра. Солнце на восходе матово окрашивает «наши» горы серо-зеленым. Птицы радуются, что солнце снова взошло—разговаривают между собой, снуют по своим птичьим делам. Мы видим темно-коричневую птицу в желтоватую крапинку (скворца?)—она вылезает из дупла и говорит «уить» два раза, разборчиво и громко, и потом, медленно и равномерно, как артист со сцены на механической платформе, опускается обратно в дупло. Небо дымчатого калифорнийского цвета, и редкие прохожие—бегуны, собачники—или садовники, для которых прохожие мы--открывают нам лица в улыбке: «Доброе утро». Я показываю Ви кусочки радуги, которые создают автоматические поливалки на одном газоне, предлагаю метафору для вдохновения: насколько редкое явление радуга? А если ты знаешь, где и когда ее искать? А когда ты хочешь ее сделать?

Мы гуляем—январская калифорнийская свежесть напоминает щекам об утреннем октябре в Беларуси. Я понимаю, что за сегодняшнее джетлагнутое утро я написала—даже уже начала записывать--несколько идей, тогда как за три недели, что мы ездили по Беларуси, мне невозможно трудно было писать, даже делать записи в дневнике. Я казалась себе искусственно немой. А сегодня за утро сделала заметки для как минимум пяти вещей—трех рассказов, эссе, следующей главы мемуара (в местном смысле memoir).

Ви, в паузах между нашими комментариями о небе, деревьях и птичьих криках, рассказывает мне про серию из фильма про Пикассо, которую смотрел ночью в самолете—о том, как Пикассо отказывался писать картину против фашизма, потому что, как он объяснял, он не испытывал таких чувств. «Но там у него были две девчонки», говорит Ви,--«однажды одна пришла к нему, а там вторая, а первая такая: ты что здесь делаешь? А вторая: а сама уходи! А Пикассо им говорит: а тогда fight (подеритесь). Посмотрел, как они дерутся и написал картину про ярость.»


Мы возвращаемся домой—сумки, неразобранные, все так же стоят в гостиной--без упрека, но с ожиданием. Ви уходит долеживать, а я записываю то, о чем мы говорили, и чувствую, что тоже начинаю засыпать. Часы ноутбука показывают 10 часов утра.
Tags: life, writing, жизнь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments