?

Log in

No account? Create an account
Мой Стэнвиль - Nina Kink
Из жизни и её окрестностей

nina_kink
Date: 2018-02-19 21:51
Subject: Мой Стэнвиль
Security: Public
жизнь, рассказы недели, сокорово
Одним из рассказов этой недели был «Стэнвиль» (Нью Йоркер, Stanville by Rachel Kushner).

Рассказ мне «не понравился»--а все же я не перестаю о нем думать, значит—рассказ достиг своей цели: зацепил.

Stanville by Rachel Kushner, illustration by John Gall #newyorker #shortstory

Рассказ о женской тюрьме. В рассказе два героя: Гордон, молодой учитель, занесенный в Стэнтонвиль (город, в котором тюрьма, скажем так, градообразующее предприятие) из подвижнических побуждений, и Роми Холл, заключенная женской тюрьмы, в которой преподает Гордон. Мы никогда не узнаем, за что она сидит—но понятно, что за тяжкое преступление. Замечательно, что для фрагментов с точки зрения Гордона используется третье лицо, а для Роми Холл—первое (что я, если честно, не рекомендовала бы делать в рассказах unless you know what you are doing—мне ближе использование одинаковой точки зрения, как в Bronze Джеффри Юджинидиса, который я тоже недавно читала). «Стэнвиль» как рассказ, понятно, безнадежный: Большинство заключенных выходят из таких ужасных обстоятельств, что язык не поворачивается их осуждать: преступления как бы логические продолжения этих несчастных жизней, у которых никогда не было даже шанса на другую жизнь. Гордон в конце рассказа логично уезжает.

В связи с этим рассказов я всю неделю вспоминаю мою деревенскую школу в Витебской области. Те четыре года—один из самых определяющих периодов моей жизни. Я часто возвращаюсь мыслями в то время, и мне интересно, насколько по-разному я в разные моменты объясняю для себя значение того периода.

Если коротко: Мои родители уехали работать в североафриканскую страну. Мы с сестрой это время жили у бабушки с дедушкой, маминых родителей в Витебской области и ходили в деревенскую школу. Мне было девять лет, я пошла в четвертый класс, сестра пошла в первый. Первый год был относительно терпимым: меня немного подтравливали, но это не было невыносимым. Я была девочка:

а) яркая (читай: выскочка)
б) городская (читай: легкая добыча)
в) смешная (читай: идиотка)
г) честно любящая учиться (читай: заучка).

Плюс я была еще и «палитычная» (весной в четвертом классе я провела кампанию по предотвращению жестоких убийств лягушек местными мальчиками; кампания закончилась моим письмом в «Пионерскую правду», публикацией этого письма и началом периода открытой нелюбви ко мне одноклассников и большинства учителей). Во второй год нашей жизни в деревне, я познакомилась с моей лучшей подругой. Она тоже была девочкой яркой, и еще у нее был железный характер. С ней все хотели дружить. Оказалось, что с такими друзьями, как моя подруга, не нужны враги: она объявляла мне бойкоты на полгода (и, такая молодец, реально не говорила со мной по полгода! Если она не говорила со мной, со мной не говорила вся школа).

По тем или иным причинам меня не любили и учителя. Время от времени проходили слухи, что директор школы заставляет мне ставить пятерки (такие все были добрые, вот серьезно! Однажды, со злости, я выучила за выходные учебник по математике пятого и шестого класса, подошла к учительнице математики на перемене—она говорила шестому классу, что она ее заставляют завышать мне отметки. Я попросила ее задать мне любую задачу из этих двух учебников. (Где эта девочка, которая с горящим в груди чувством задетой несправедливости наблюдает за краской, поднимающейся по нежно-белым щекам учительницы математики и не боится конфронтаций?))

И вот у меня к этому времени разное отношение. Это было больно. Было время, когда мы с сестрой говорили друг другу, что мы после той деревенской школы ничего не боимся (к сожалению, бойкот мне значил бойкот моей сестре). По фиг нам ваш идиотизм, спасибо за науку, мы теперь твердые орешки.

Позже я поняла, что эффект того периода на меня—он гораздо сильнее, чем мне бы этого не хотелось. Я не доверяю людям, я сложно подпускаю к себе. Я на своей шкуре знаю, какую цену ты платишь за то, что ты высовываешься. Сейчас, когда мне нужно именно высунуться—и у меня все больше и больше возможностей для этого высунуться—меня парализует, я начинаю сама себя саботировать. То есть я перестала видеть хорошее в этой моей «твердости», я начала видеть в этом свою инвалидность, неполноценность.

Еще позже…

А еще позже, и совсем не так уж поздно, большинство моих деревенских одноклассников спились, сели в тюрьму, побились на мотоцикле, потеряли детей органам соцопеки, погибли (есть исключения, подтверждающие правила—если родители имели высшее образование).

И до меня начало доходить, что происходило со мной в те четыре года: Это было предварительное меня наказание, наказание авансом—меня, ничего не понимающего городского «интеллигента». Потому что у большинства ребят, с которыми я ходила в школу, никогда не было шанса. Для меня это была конечная побывка—родители вернутся, и я уеду в другую жизнь. А у моих одноклассников не было ни нормальных примеров того, что в жизни может быть, ни возможностей, а часто очень рано исчезали и любые желания. И я их бесила своим наивняком, своей cluelessness.

Возможно, если бы Советский Союз продолжился, то у них был бы шанс, черт его знает—«кто-то» бы ими занимался. За поколение до нас мои родители, закончившие деревенские школы, получили высшее образование. Моя мама закончила ту же школу, но когда я там училась, качество преподавания многих предметов было крайне низким. Нужно было быть Ломоносовым, чтобы оттуда вырваться (добавить еще бедность, безысходность).

Еще я часто думаю про ту подругу, которая сделала мое время в той школе таким мучительным. Гораздо позже, оглядываясь назад, я осознавала, что даже в период нашей дружбы она постоянно меня «подкалывала», что ей доставляло удовольствие унижать меня и в мелочах, и в больших делах. Я никогда никого так не любила, как ее, и этот детский шрам заживал очень долго. После того, как я уехала из деревни, я какое-то время считала ее просто нарциссом и манипулятором. И все же она была просто девочкой, выросшей в крайне неблагополучных обстоятельствах. Я думаю, ей часто двигало что-то вроде классовой зависти, раздражение, что у меня «все есть» (по крайней мере, план о высшем образовании был для меня в порядке вещей, а ей за него пришлось побороться и рассчитывать только на себя).

Возвращаясь к рассказу «Стэнвиль» Рэйчел Кушнер: Рассказ меня раздразил именно идеей подвижничества, это знание в массы, которое «не может ничего изменить», потому что оно оторвано от реальных жизней тех людей на непреодолимые километры. Тем не менее, я лично знаю (и уважаю) людей, которые делают именно это, преподают, например, литературу и писательское мастерство в тюрьмах. Но лично меня эта идея все же бесит своей безнадежностью и идиотизмом. А с другой стороны, если послушать меня, значит, ничего не нужно делать, потому что ничего не изменишь, да и кто меня, собственно, спрашивал.
Post A Comment | | Link






browse
my journal
July 2018